Степной орёл в технике ложная таксидермия. Мастер-класс

  • Закрыть ... [X]

    Некоторые из случайностей ружейной охоты могут показаться, особенно не-охотникам, неправдоподобными, потому что охотники имеют репутацию людей, любящих красное словцо. Но, не убоясь такой репутации, расскажу преимущественно для охотников несколько случаев, которые покажутся невероятными, хотя они буквально справедливы.

    Одним выстрелом — две цели

    Выстрелил я степной орёл в технике ложная таксидермия. Мастер-класс однажды в кряковного селезня, сидевшего в кочках и траве, так что видна была одна голова, и убил его наповал. Со мною не было собаки, и я сам побежал, чтобы взять свою добычу. Но, подходя к убитой птице, которую не вдруг нашел, увидел прыгающего бекаса с переломленным, окровавленным крылом. Должно предположить, что он таился в траве около кряковного селезня и что какая-нибудь боковая дробинка попала ему в косточку крыла.

    Целил в одного — попал в другого

    Точно так же, выстрелив с поперека в летящего бекаса, шагах в сорока от меня, я дал промах. Бекас крикнул, наддал и понесся еще быстрее. Но в то же время я увидел, что шагах в двадцати далее летевшего бекаса по направлению выстрела подпрыгивает дуппельшнеп с переломленным крылом. Собака бросилась и принесла мне его живого. Этот случай гораздо удивительнее первого: дуппельшнеп должен был подвернуться под дробинку в той самой точке, где дробинка, пролетев гораздо далее, коснулась земли.

    Насколько далеко улетает раненая птица

    Вот еще случай, весьма замечательный и в то же время служащий убедительным доказательством, что смертельно раненные птицы очень далеко улетают сгоряча и гибнут потом даром и что необходимо пристально наблюдать, если позволяет местность, каждую птицу, в которую выстрелил охотник. В последнее время моей охоты я строго наблюдал это правило и нередко получал иногда добычу, которая ускользнула бы у другого охотника.

    Дикие гуси редко посещали наш пруд. Но в одно жаркое лето, в июле, мельник прибежал мне сказать, что пятеро гусей (без сомнения, холостых) опустились на пруд и плавают между камышами в почтительном расстоянии от берегов. Я сел в лодку, и тот же мельник, пробираясь между зелеными высокими камышами, подвез меня к гусям в меру. Я ударил в них крупной дробью: одного убил наповал, а четверо остальных улетели вверх по реке Бугуруслан.

    Я вышел из лодки и вместе с другим охотником стал стрелять мелкую дичь по болотистым верховьям пруда. Не менее как через час мой товарищ увидел, что гуси летят назад, но только втроем. Я сейчас подумал, что, верно, четвертый гусь был ранен и где-нибудь упал; вместе с охотником я отправился вверх по реке, намереваясь его отыскать.

    Отошед версты две, мы узнали от пастухов, что четверо гусей опускались на паровое поле, находившееся в полуверсте от реки, на покатости ближней горы, долго сидели там и, наконец, улетели. Разумеется, мы пошли на паровое поле и скоро увидели мертвого гуся, уже окруженного воронами и сороками.

    Без сомнения, когда гуси летели вверх по реке, раненый гусь стал ослабевать и пошел книзу, в сторону от реки, товарищи последовали за ним по инстинкту, и, когда он опустился на землю или упал, то и они опустились, посидели около него и, видя, что он не встает, полетели опять, уже вниз по реке.

    Подобные случаи повторялись со мною не один раз. Я имел возможность иногда наблюдать своими глазами и во всех подробностях такие для охотника любопытные явления, то есть: как, по-видимому, неподстрелянная птица вдруг начинает слабеть, отделяться от других и прятаться по инстинкту в крепкие места; не успев еще этого сделать, иногда на воздухе, иногда на земле, вдруг начнет биться и немедленно умирает, а иногда долго томится, лежа неподвижно в какой-нибудь ямочке. Вероятно, иная раненая птица выздоравливает.

    Неожиданная добыча

    Вдобавок к рассказам о странных происшествиях на охоте я расскажу случай, который самому мне показался сначала каким-то сном или волшебством.

    Будучи еще очень молодым охотником, ехал я в исходе июля со всем моим семейством на северные Сергиевские воды; в тридцати пяти верстах от нашего имения находилось и теперь находится богатое село Кротково, всеми называемое Кротовка. Проехав село, мы остановились у самой околицы ночевать на прекрасной родниковой речке, текущей в высоких берегах.

    Солнце садилось; я пошел с ружьем вверх по речке. Не прошел я и ста шагов, как вдруг пара витютинов, прилетев откуда-то с поля, села на противоположном берегу, на высокой ольхе, которая росла внизу у речки и вершина которой как раз приходилась на одной высоте с моей головой; близко подойти не позволяла местность, и я, шагах в пятидесяти, выстрелил мелким бекасинником. Для такой дроби расстояние было далеко; оба витютина улетели, а с дерева упала крестьянская девочка…

    Всякий может себе представить мое положение: в первое мгновение я потерял сознание и находился в переходном состоянии человека между сном и действительностью, когда путаются предметы обоих миров. По счастью, через несколько секунд девочка с большим бураком (круглая кадушечка из бересты, с дном и крышкой. В низовых губерниях отлично делают бураки, от самых крошечных до огромных, и употребляют их преимущественно для собирания ягод) в руках вскочила на ноги и ударилась бежать вниз по речке к деревне…

    Не стану распространяться в описании моего испуга и изумления. Бледный, как полотно, воротился я к месту нашего ночлега, рассказал происшествие, и мы послали в Кротовку разведать об этом чудном событии. Через полчаса привели к нам девочку с ее матерью. По милости Божией, она была совершенно здорова. Штук тридцать бекасиных дробинок исцарапали ей руку, плечо и лицо, но, по счастью, ни одна не попала в глаза и даже не вошла под кожу.

    Дело объяснилось следующим образом: двенадцатилетняя крестьянская девочка ушла тихонько с фабрики ранее срока и побежала с бураком за черемухой, которая росла по речке. Она влезла за ягодами на дерево и, увидев «барина с ружьем», испугалась, села на толстый сучок и так плотно прижалась к стволу высокой черемухи, что даже витютины ее не заметили и сели на ольху, которая росла почти рядом с черемухой, несколько впереди. Широко раскинувшийся заряд одним краем своего круга задел девочку. Конечно, велик был ее испуг, но и мой не меньше.

    Разумеется, мать с дочерью ушли от нас очень довольные этим происшествием.

    Не просто счастливый, но счастливейший случай

    Часто случается на охоте, что именно того не находишь, чего ищешь, и наоборот: получишь драгоценную добычу там, где об ней и не помышляешь.

    Много раз езжал я с другими охотниками на охоту за волками с живым поросенком, много раз караулил волков на привадах, много раз подстерегал тех же волков из-под гончих, стоя на самом лучшем лазу из острова, в котором находилась целая волчья выводка — и ни одного волка в глаза не видал!

    Но вот что случилось со мной в молодости; это было в 1811 году, 21 сентября. Поехал я рано утром стрелять тетеревов и вальдшнепов. День был пасмурный, по временам моросил мелкий дождь. Я убил трех вальдшнепов и пять тетеревов, которые еще не состаились, мало садились и недолго сидели на деревьях, да к тому же и ветер сгонял их.

    Проездив часов до одиннадцати и возвращаясь домой, я хотел выстрелить во что-нибудь, чтобы разрядить ружье, заряженное средней утиной дробью, то есть четвертым нумером. Несколько раз подъезжал я к беркуту (степной орел), необыкновенно смирному, который перелетал с сурчины на сурчину; два раза подъезжал я в меру, но ружье осекалось (оно было с кремнем). Наконец, находясь у самой деревенской околицы, вздумал я завернуть на одно маленькое родниковое озерцо, в котором мочили конопли и на котором всегда держались утки.

    Только что я своротил с дороги и стал спускаться к уреме, как вдруг кучер мой, как-то оглянувшись назад, закричал: «Волки, волки!» и осадил лошадей. Я обернулся: два волка неслись прямо на нас за двумя молодыми собаками, которые были со мною на охоте. Я сидел верхом на дрожках, но проворно перекинулся назад лицом к запяткам, снял ружье, висевшее у меня за спиной, и развязал платок, которым был обернут замок, потому что шел мелкий дождичек. В самую эту минуту передний волк, гнавшийся по пятам за собакой, наскакав по самые дрожки, отпрыгнул и шагах в двадцати остановился, став почти боком ко мне. Я мгновенно прицелился и выстрелил: волк взвизгнул, подпрыгнул от земли на аршин и побежал прочь. Другой пустился за ним. Собаки спрятались под дрожки, лошади почуяли волков и подхватили было нас, но кучер скоро их удержал.

    Волки исчезли в небольшом, но крутоберегом вражке, называющемся и теперь Антошкин враг.

    Остановив лошадей, я зарядил поскорее своего испанца (так называлось мое любимое ружье) картечью, заряд которой как-то нашелся у меня в патронташе, и поскакал вслед за волками. Шагах в пятидесяти, в глубине вражка, один волк лежал, по-видимому, мертвый, а другой сидел подле него. Увидев нас, он побежал прочь и, отбежав сажен сто, сел на высокую сурчину. Я, удостоверившись, что стреляный волк точно издох, лег подле него во вражке, а кучеру велел уехать из виду вон, в противоположную сторону. Я надеялся, что другой волк подойдет к убитому, но напрасно: он выл, как собака, перебегал с места на место, но ко мне не приближался. Я вышел из моей засады, кликнул кучера и попробовал подъехать к волку. Но он, не убегая прочь, держался в дальнем расстоянии.

    Делать было нечего, я остановился, положил ружье на одно из задних колес и выстрелил; мера была шагов на полтораста. Вероятно, картечь слегка задела волка, потому что он сделал прыжок и скрылся. Я воротился к убитому волку. Все это время я был в каком-то забытье, тут только опомнился и пришел в такой восторг, какого описать не умею и к какому может быть способен только двадцатилетний горячий охотник. Убить волка, поехав стрелять вальдшнепов и тетеревов, возвращаясь домой, у самой околицы, без всяких трудов, утиной дробью, из ружья, которое перед тем осекалось раз-два сряду… Только охотники могут понять все эти обстоятельства и оценить мою тогдашнюю радость.

    И какой волк! Самый матерый, даже старый!..

    Трудно было взвалить убитого зверя на дрожки, потому что лошади не стояли на месте, храпели и шарахались, слыша волчий дух. Но наконец кое-как я перевалил волка поперек дрожек и привез в торжестве домой мою добычу. Полдеревни и вся дворня сбежались на такое зрелище, потому что мы с кучером кричали как сумасшедшие и звали всех смотреть застреленного волка.

    Рассказав не менее ста раз всем и каждому счастливое событие со всеми его подробностями, я своими руками стащил волка к старому скорняку и заставил при себе снять с него шкуру.

    Я положил волку 24 дробины под левую лопатку. Волк был необыкновенно велик и сыт; в одной его ноге нашли два железных жеребья, давно заросшие в теле. Очевидно, что он был стрелен.

    Желудок его оказался туго набит свиным мясом вместе с щетиной. По справке открылось, что в это самое утро эти самые волки зарезали молодую свинью, отбившуюся от стада.

    И теперь не могу я понять, как сытые волки в такое раннее время осени, среди дня, у самой деревни, могли с такою наглостью броситься за собаками и набежать так близко на людей. Все охотники утверждали, что это были озорники, которые озоруют с жиру.

    В летописях охоты, конечно, можно назвать этот случай одним из самых счастливейших.

    Как одомашниваются утки

    Вот еще достоверный рассказ, относящийся уже к птицам.

    По соседству от меня в одной деревушке, называющейся Коростелево, одна крестьянка подложила под курицу 12 кряковных яиц. Утята вывелись, воспитались в стае русских утят и привыкли вместе с ними есть корм. Должно заметить, что это случай редкий: обыкновенно утята, выведшиеся из яиц диких уток, сейчас пропадают.

    Осенью корму понадобилось больше и, чтобы не тратиться даром, крестьянка продала восемь утят, а двух молодых селезней и двух уток оставила на племя, но через несколько недель они улетели и пропали.

    На следующую весну беглецы воротились на тот же пруд и стали по-прежнему жить и есть корм с дворовыми утками. Осенью одна пара опять улетела, а другая осталась зимовать, а в следующую весну утка нанесла яиц и вывела десять утят, из числа которых я сам купил четырех.

    Крестьянка опять оставила пару, и потомство их совершенно смешалось и ничем уже не отличалось от русских уток…

    И так только в третьем поколении порода диких уток совершенно потеряла память о своем вольном житье. Купленные же мною молодые утки, принадлежавшие ко второму поколению, еще отличались от дворовых как своею наружностью, так и нравами: они были бойчее, проворнее, как-то складнее и пугливее домашних уток, часто прятались и даже пробовали несколько раз уходить. Крылья у них были подрезаны.

    Сергей Аксаков, 1855 г.


    Источник: http://www.oir.su/anons/05-10-2011-strannye-sluchai-na-okhote


    Поделись с друзьями



    Рекомендуем посмотреть ещё:



    Руководство-схема по сборке потрясающего орла Дракон модульное оригами

    Степной орёл в технике ложная таксидермия. Мастер-класс Степной орёл в технике ложная таксидермия. Мастер-класс Степной орёл в технике ложная таксидермия. Мастер-класс Степной орёл в технике ложная таксидермия. Мастер-класс Степной орёл в технике ложная таксидермия. Мастер-класс Степной орёл в технике ложная таксидермия. Мастер-класс Степной орёл в технике ложная таксидермия. Мастер-класс Степной орёл в технике ложная таксидермия. Мастер-класс

    ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ